— Nefert, nefert! Прелесть, прелесть! — восхищался Тута. — А ты что морщишься? Не нравится?
— Знаешь сам, господин мой, — ответил художник спокойно, но все же не так, как хотелось бы, — мы, люди Черной-Земли, не любим Очень-Зеленого. В море плавать — в горе плакать. На земле — боги, а в воде — бесы.
И, подумав, прибавил:
— Милости твоей не в обиду будь сказано, может быть, и все-то мастерство ихнее — нечистое, бесовское.
— Умный ты человек, Юти, а какой вздор мелешь!
— Нет, не вздор…
— Вздор! Я вашего брата, художника, насквозь знаю. Все вы завистники. Сам не можешь сделать так, вот и завидуешь. Погоди, ужо напишу государю, чтоб оставил тебя здесь, у морских бесов, на выучку! — рассмеялся Тута: любил дразнить старика.
Что-то сверкнуло в глазах Юти, но тотчас потухло. Тутанкамон был для него старшим, а старших он чтил, как всякий добрый египтянин.
— Если его величеству будет угодно, пойду и к бесам на выучку, — ответил смиренно и, по придворному чину не поцеловал, а только понюхал руку сановника.
Подошел к принесенному давеча, вместе с сосудами, деревянному ящику; выдвинул сбоку дощечку и вынул два изваяньица: скачущего быка из гладкой, темной бронзы, и человечка из слоновой кости, подвешенного над спиною быка на волоске, почти невидимом, между двух столбиков с перекладиной.