XX
„Я — Вчера и Завтра. Я — беременный. Я — снова рождаемый“ — эти слова из Книги Мертвых (64), столь непонятные для нас, умирающий Иван Ильич понял бы.
Сын Озириса, Гор, воскрешает, „рождает отца своего“. Смерть — рождение обратное. „Все, что у вас, есть и у нас“ (Достоевский), — только перевернуто, опрокинуто, как в зеркале.
XXI
„Он искал своего прежнего страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха не было, потому что и смерти не было. Вместо смерти был свет“ („Смерть Ивана Ильича“).
По Гераклиту (Fragm., 26): „Человек, в смертную ночь, свет зажигает себе сам“. Вот почему „в конце дыры засветилось что-то“: засветился тот свет.
XXII
Гераклит, за двадцать пять веков, как бы вторит Л. Толстому, а Л. Толстой как бы вторит Египту допирамидному. И неужели не принудительнее всех доказательств эти живые подобия, живые голоса, которые перекликаются над такими безднами веков и народов все об одном и том же?
XXIII
Три тайны воскресающей плоти — животная, растительная, космическая — соединяются в одно таинство. И все молитвы, обряды, богослужения — вся религия сводится к нему же. Иного таинства нет в Египте.