XVIII
Смех Баубо, повторялся, конечно, и на сцене Елевзинского театра, как «божественная комедия» в трагедии. Смертному воплю нисходящей в ад Персефоны — гибнущей первой Земли, Атлантиды, — отвечал как громоподобное эхо эхейона, медного била, этот тихий смех Баубо — радость людей, «ужас богов», по слову орфиков о грядущем Дионисе — Иакхе (Hymn. Orphic., XXXIX).
Вечер мглистый и ненастный.
Чу! не жаворонка ль глас?..
Как безумья смех ужасный,
Он всю душу мне потряс…
Слишком «легко живущие», reia zontes, боги Гомера и слишком «любящие играть», philopaismones, боги Платона не знают, что значит этот смех; но, может быть, знают смеющийся пред лицом Господним Авраам и Давид, Мелхолой осмеянный; знают и древние, ждущие смерти богов, титаны.
Именно здесь, под смехом, как темные воды глубин — под солнечной рябью, скрыта священнейшая тайна таинств: Елевзис — Пришествие.
Именно в этой, наиболее затаенно-стыдливой точке — «неизреченности» таинств, arrêton, — их глубочайший смысл: рождение Бога-Человека. В гибели первого мира Мать-Земля утешилась только тем, что родит Спасителя второго мира.