Чем ближе к цели своей — теофании, «богоявлению», чем святее таинства, тем затаеннее, и тем непроницаемей для нас густеющий над ними мрак. Мы уже не видим в нем почти ничего — слышим только, как сердце их бьется от священного ужаса.
Трудно сказать с точностью, в какую минуту, но кажется, в ту самую, когда совершается внутри святилища, в сонме лицезрителей, то, что в Сабазиевых таинствах называется «бог сквозь чресла», — извне, у замкнутых дверей, где вышедшая из храма толпа ожидает богоявления, совершается другое, столь же великое таинство — брак Неба с Землей, бога Отца с богиней Матерью, под именем смиреннейшим — «Глиняные Кружки», plemochoai (Hippol., Refut. omn. haeres., V, 7. — A. Dieterich. Mutter Erde, 45).
Свято лить из племохоев
Будем воду в щель земли,
намекает на это Еврипид, в уцелевших стихах «Перифоя» (Новосадский. Елевзинские мистерии, 135). То ли в самой ограде, у святого Деметрина гумна, где вымолочен первый сноп, или у святого Дионисова точила, где выжата первая гроздь, то ли поодаль, на Рарийском поле, роют заступом яму, как бы могилу, и льют в нее чистую, как слеза, воду Каллихорского источника, приговаривая часто и быстро, все одно и то же, как в заклинаниях: «Лей — зачинай! Лей — зачинай! Нуе — kye! — Лей!» глядя на небо; «зачинай!» глядя на землю (Procl., in. Plat, Tim., ap. — A. Dieterich, Eine Mithrasliturgie, 214).
Что это? Может быть, очень древняя, «земледельческая магия», «чара плодородья». Но не только это: ведь дело происходит осенью, когда жатва снята. Кажется, смысл возлияния двойной: льют «воду жизни» мертвым и семя Отца Небесного — в лоно Матери Земли, чтобы взошла двойная жатва — колосьев и мертвых, ибо «смерть есть рождение», как учит Гераклит (Heracl., fr. 21): колос выйдет из семени, мертвый из гроба, и хлеб Деметры будет плотью, вино Диониса — кровью воскресших.
«Богорождение» в Отце, «боговкушение» в Сыне, воскресение в Духе-Матери: три тайны — одна. На этой-то Живой воде Каллихорского — «Сладко поющего» — источника и зиждется весь Елевзис.
XX
Кажется, во время Племохоев, внутри святилища, все еще тихого и темного, иерофант увлекает иерофантиду в подземный брачный покой, — «похищает» ее, как Аидоней — Персефону. Что они делают там, мы не знаем, но знают христианские обличители. «Не совершается ли сошествие во мрак и хваленое наедине свидание великого жреца со жрицею? Не гасятся ли тогда все огни, и бесчисленное множество людей не почитает ли „спасением“ своим творимое двумя во мраке?» — спрашивает св. Астерий, современник Юлиана Отступника (Aster. Encom. Martyr., p. 113. — Harrison. Prolegom., 550).
Тайна не «секрет», не то, что можно скрыть, а то, чего сокрыть нельзя; тайна сама открывается только тогда и тому, когда и кому должна открыться; тайна, как сердце в человеке, знает, что открыть себя, кому не должно, значит себя убить.