Наша слава создалась еще до того, как один из наших королей пал ниц перед святым Реми. У нас действовали свои законы, а вовсе не бургундские, не салические и не рипуарские{186}.
Я представляю себе Париж даже в эпоху первой династии не принадлежащим лично никакому королю, так как дети Хлодвига при разделе отцовских владений оставили главный город неделимым, — до такой степени он был всеми почитаем. Граф Эд{187} проложил себе дорогу к трону именно благодаря тому, что храбро защищал этот город, а король, известный под именем Гуго Капета{188}, вначале был только графом Парижским.
Национальный дух, ослабленный при двух первых династиях, все же не утратил своих основных черт. Феодальное устройство существовало у различных племен, населявших Галлию (таких племен было около четырехсот), еще до того, как Цезарь ввел туда римские легионы, потратившие несколько лет на покорение этой страны. В то время существовало множество маленьких отдельных государств, сохранивших в неприкосновенности свои обычаи и нравы.
Я должен признаться, что такое государство, предводительствуемое Карлом Великим{189} — величайшей личностью современной Европы, своим гордым спокойствием и древним величием мне гораздо больше по душе, чем монархия, потому что я считаю, что угнетение народа имеет место только в обширных государствах, все же мелкие пользуются значительно большей свободой.
Как хотелось бы мне видеть народ тесно сплотившимся, чтобы самому избрать себе государя, выработать законы и затем требовать отчета в их исполнении у того, кого он выберет их блюстителем!
Каким величием преисполнено царствование Карла Великого! В современной истории нет эпохи более величественной, более торжественной. Имя Людовика XIV бледнеет рядом с великим именем человека, господствовавшего во всей Европе, не волнуя и не порабощая ее. Галлы снова стали такими, какими они были до римлян, — независимыми и свободными, имеющими вождя, а не повелителя. Насколько презираешь потомков Хлодвига — бритых, приниженных, заточенных в монастыри, настолько восхищаешься великолепной аристократией, давшей начало духу рыцарства — этому бесподобному сочетанию чистоты, великодушия, искренности, любви и других высоких добродетелей.
Зачем суждено было равновесию этого прекрасного государства быть нарушенным первыми Капетингами, вызвавшими судорожное движение всей нации? Случилось это потому, что принудительное присоединение крупных поместий к королевским владениям могло осуществиться не иначе, как путем раздела народа между двумя противоположными силами, которые и истерзали его в борьбе. Он был спокоен и тих в эпоху феодального устройства; он пользовался тогда той долей свободы, какая была доступна его развитию и его понятиям. И чего еще нужно было, раз его спокойствие и многочисленность свидетельствовали об его счастье?
Созыв генеральных штатов{190} надолго отодвинул установление абсолютизма, но, хотя и медленно, он все же назревал. Капетинги, Валуа{191}, Ангулемский дом{192} снова выдвинули план, созданный Хлодвигом и разбитый нацией в эпоху ее силы и мощи.
После этого у нее бывали моменты блеска, но блеск этот покупался чересчур дорогой ценой, и для того, чтобы насладиться зрелищем, с тех пор больше уже не виденным, нужно вернуться к светлым дням царствования Карла Великого.
При жизни слабых детей этого великого государя Париж сделался частной вотчиной графа. Город отразил все воинственные усилия римлян. Могущественный и торговый при Тиберии, он был в конце царствования второй династии{193} разорен норманнами{194}, которые сожгли ряд зданий на его окраинах и ограничили его площадь одним островом на Сене.