2
В день Митиного отъезда мать совсем растерялась.
Если бы кто-нибудь в этот день сказал ей, что сына не надо отпускать в Москву, она б оставила его дома. Но никто этого не говорил, и с тоской в сердце она собирала Митю в дорогу.
Столько надо было сказать ему, предупредить о всяких опасностях, а слов не было. Анфиса Ивановна не выезжала из Лебедяни лет двадцать, ничего не помнила, как там устроено в больших городах, только чувствовала материнским сердцем, что мальчика могут обидеть, а ее около него не будет. Кто обидит и как обидит, этого она не могла бы сказать, но ее мучили туманные, неопределенные предчувствия.
И чем больше она об этом думала, тем в ее представлении всё меньшим и меньшим мальчиком становился Митя; ей уже казалось, что она отправляет крохотного ребенка.
Конечно, в Москве живет ее сестра — к ней Митя и должен заехать с вокзала, — но, во-первых, от сестры почему-то нет подтверждающей телеграммы, а, во-вторых, тетка всё-таки не мать, тем более, что тетка и видела-то своего племянника один раз лет двенадцать назад.
От обилия этих мыслей у Анфисы Ивановны всё перепуталось в голове. Наставления, которые она давала сыну, носили какой-то отрывочный, беспорядочный характер. Надо что-то сказать, а что — неизвестно.
— Улицы переходи осторожно.
Анфиса Ивановна ходила из комнаты в сени, потом обратно, перекладывала вещи с одного места на другое, зачем-то разжигала примус и сразу гасила его.
— Слушайся старших.