Бралась в который раз укладывать деревянный сундучок сына и вдруг вспоминала:
— Вина не пей.
Хотелось ей сказать, как ей будет одиноко без него, как она будет ждать весточки, а получалось:
— С плохими людьми не водись.
Разве от всего убережешь?
К вечеру, часа за три до отъезда, пришли Митины приятели. Они собирались проводить его на станцию, а сейчас сидели в комнате тихие, немножко торжественные от значительности события.
Относились они к отъезду друга по-разному.
Володя Петренко сам уезжал через несколько дней в Рязань и в общем считал, что всё в порядке вещей. Парень взрослый, руки есть, голова есть — надо работать. Володя незаметно для себя уже привык подражать тому мастеру, который обучал его в Рязани токарному делу. Мастеру было лет под пятьдесят, был он строг, немногословен и очень трезв в суждениях. Володе было неполных шестнадцать, строгость напускалась сравнительно легко, немногословие давалось трудное — иногда очень хотелось поболтать, — а что касается трезвости суждений, то тут Володя попросту заимствовал у мастера целый ряд выражений. К числу их, кстати, и относилось: «Руки есть, голова есть — надо работать».
Миша Зайцев радовался за Митю, считая, что ему черт знает как повезло, раз он будет жить в Москве. Там, говорят, одних кино штук сорок. В метро пускают до шестнадцати лет, это он точно знает. Дома иногда переносят с места на место, так что лег спать на одной улице — проснулся на другой. Ну, а работ в Москве столько, что он лично, Миша Зайцев, и это попробовал бы и то — человеку же всё интересно. Поступил в одно ремесленное, не понравилось, — перешел бы в другое…
Наиболее болезненно к отъезду приятеля относился Витя Карпов. Он завидовал Мите не злой завистью, но очень хотел бы быть на его месте. Попросту удрать из дому, без разрешения матери, он не решался: жалко было сестренку, да и не такой он маленький, чтоб удирать, а как изменить свою участь, — не знал.