— Матвей Григорьевич, ну как?
И сразу вниз по лестнице:
— Ребята, четверка!
Это уже не по цепочке, а во весь голос.
А мастер всегда спокоен. Он только, выйдя из класса в коридор, в две затяжки выкурил папиросу до самой «фабрики». Да еще оказалось, что лоб вытирал именно он, Матвей Григорьевич Ильин…
Чего только не пришлось Матвею Григорьевичу вытерпеть в этом году от Назарова! Вернее, не от него, а из-за него. На каждом партийном и комсомольском собрании, на каждом педсовете, на родительских совещаниях только и слышалась фамилия Назарова. Говорили, конечно, и о других учениках, но Ильин слышал фамилию Кости, даже если она и не произносилась вслух.
Матвей Григорьевич был едва ли не самым молодым коммунистом в партийной организации училища. Может быть, поэтому ему особенно болезненно представлялось, что именно он виноват, он один отвечает за проступки Кости Назарова. Нет для него, для молодого коммуниста, более важного партийного задания, чем воспитание учеников. И это задание партии он пока не сумел выполнить полностью.
Может быть, молодой мастер «запустил» его, просмотрел в начале учебного года?
Ильин отлично знал, как много значит начало работы в новой группе. Ему нравилось то острое ощущение, которое охватывало его, когда он входил в класс или в комнату общежития, заполненную еще незнакомыми ребятами, которых он, молодой мастер, должен вести два года всё вперед и вперед.
Сначала, при первом знакомстве, все они кажутся одинаковыми, — стриженые мальчики, неловко носящие непривычную форму, робкие, не освоившиеся в новой обстановке. Угадай тут, кто из них хороший, кто похуже; да и сами эти понятия очень подвижные: был примерный — стал плохой, и наоборот.