Еще раз пройдемся драчовкой. Еде тут у нас был зазор? Подавай его сюда. Сейчас мы за него возьмемся. Это, брат, не игрушки. Мы, брат, больше не будем ошибаться. У нас, брат, времени нет на ошибки.
Когда разговариваешь таким образом с самим собой, кажется, что виноват не ты, а кто-то другой, кого ты учишь.
Только сегодня утром он получил от мастера эту поковку четырехсотграммового молотка с квадратным бойком. Грязновато-шероховатый кусок металла, очень отдаленно напоминающий молоток. От первого же прикосновения напильника засверкала, засияла в нескольких местах сталь, и захотелось как можно скорее содрать всю эту неровную, неопрятную поверхность.
Молоток у него будет на славу! Пожалуй, даже много двадцати часов, — вполне можно справиться и побыстрее. Интересно: куда попадет этот молоток? Может, он будет лежать в магазине на полке? Зайдет какой-нибудь важный человек в шляпе, знаменитый инженер, лауреат Сталинской премии, и спросит продавца:
— А ну-ка, покажите, какие у вас есть молотки.
Продавец разложит десяток на прилавке, а знаменитый инженер поднимет Митино изделие и скажет: «Сразу видно, что делал мастер. Заверните, пожалуйста».
Митя самозабвенно пилил, не останавливаясь, не глядя по сторонам.
День пробегал быстро и незаметно. От утренней линейки до обеда каждая минута была заполнена делом, и если дело спорилось, так приятно было тут же, в мастерской, шумно построиться и пойти в столовую на обед.
Пройти надо было всего только через двор в другое здание, но после четырех часов спорой работы на душе у Мити было спокойно и весело; не так весело, как бывало, когда бежишь у себя в Лебедяни в кино или на Дон, а совсем по-другому: как будто так же смеешься, так же хочется громко разговаривать, но это веселье взрослого человека, поработавшего на славу.
И есть хочется по-иному, и руки моешь иначе: смываешь рабочую грязь; а на ладонях у самых пальцев кружочки мозолей.