Сезиджер слабо засмеялся.
— Я кое-что помню из вчерашнего вечера. Помню старую усадьбу. Помню выражение личика Дороти и лицо моего отца. Я стоял поблизости, но мне казалось, будто пропасть отделяет меня от них. И почувствовал, что все еще люблю этого старика, что не могу отделаться от чувства к нему. В конце концов, я не мог удержаться. Мне до того захотелось поцеловать мою девочку, что я вскрикнул. Мне кажется, в эту минуту мое сердце разорвалось. Я, как безумный, бросился в лес, споткнулся и полетел куда-то глубоко-глубоко. Потом я ничего не помню, помню только странный бред, который был у меня. Это был бред, правда, скажите, Бардвел?
— Не говорите так много, Роджер.
— Мне легче говорить. Я вам расскажу все. Мне казалось, что пришла моя дочь, моя маленькая Дороти, взобралась на мою кровать, прижалась ко мне, поцеловала меня и спросила… чистое ли у меня сердце. Я видел все это так ясно, точно на самом деле. И она была так хороша, так прелестна! Когда я сказал «нет», то почувствовал на своем лице капли горячих слез. Это был чудесный бред, Бардвел. Знаете, эти удивительные слезы растопили ледяной камень у меня внутри.
— Да, конечно, у вас было каменное сердце, — заметил Бардвел. — И, может быть, оно растаяло, и у вас теперь живое сердце, или, как говорит эта прелестная малышка, «чистое» сердце.
— Это был только бред, бред! — заметался больной.
— Нет, не бред.
Роджер остановил на тесте глаза, полные безумной надежды. Он снова начал перебирать легкое одеяло и побледнел еще больше прежнего.
— Я с самого детства был дурным малым, — сказал он. — За всю свою жизнь я не сделал ничего хорошего.
— Что говорить об этом…