Благодарю, того из чужестранцев, чье страстное стремление сумело тончайшей нитью с Дальтой Раль связать. Да укрепится эта связь! Приветствую всех братьев здесь и там!
Привет всем, всем в благословенный день, когда мне предстоит родиться вновь. Свой лучший и сладчайший плод подносит мне жизнь в прощальный час, когда готовлюсь я перейти в тот мир, где станет зорче, светлей мой взор и плотский и духовный, Мы свидимся! Мы свидимся! Мы свидимся!.. Все, до свидания!..
При этих прощальных словах все поднесли к губам круглые плоды. Жители Земли последовали общему примеру. Маленькое золотисто-румяное яблочко сразу растаяло во рту. Никто не проронил больше ни слова; старый вождь приобщился вечному молчанию.
Эрколэ Сабенэ и в эти минуты не мог побороть в себе привычки рассуждать и сравнивать. Сочный плод напомнил ему вкусом южно-итальянский кизиль, но во рту не осталось крупной, гладкой косточки. Итак, эти язычники-марсиане тоже признают мистический обряд причащения!
С этого момента безмолвие нарушалось лишь торжественным звоном гонга, сливавшимся со стуком сердец присутствующих. Аванти казалось, что звон этот раздается в нем самом и как-будто гонит в его жилы кровь из невидимого мирового сердца. Он вспомнил о своих немых беседах с мудрым старцем, который сравнивал души человеческие с живыми кровяными шариками в вечном круговороте жизни.
И ему почудилось, что он различает в этой тишине ритмические удары всемирного пульса, передающиеся от звезды звезде. «Вот она — музыка сфер!» — думалось ему.
Шествие, направилось к «храму молчания». Старец один скрылся в самой храмине. Все, его спутники остались ожидать его в аллее из гигантских бамбуков, блестящие высокие стебли которых высились, подобно органным трубам, глухо откликаясь на звуки гонга, а тонкие лезвия их листьев трепетали на фоне солнечной лазури.
Когда старец вновь появился, солнце стояло уже высоко. И теперь не проронил он ни звука. Лицо его стало еще белее. Восторженный взгляд устремлен был на цветок, венчавший его Жезл, который он обеими руками бережно подымал, кверху. Цветок был уже другой. Вместо лотоса на золотом стебле посоха пламенел крупный алый цветок, в роде мака. Он казался перезрелым и готовым осыпаться. Крупные кровавые шелковистые лепестки бессильно свисали, обнажая почерневшую сердцевину. Дурманящие чары таились в глубине раскрытого венчика. Это был красный снотворный цветок, сорванный старцем в святая святых храма, цветок, аромата которого марсиане не вдыхали ранее последней своей минуты на Рале. Старец нес его высоко над головой, подобно факелу. Цветок дарил сон, забвение, им прикроет старец свое лицо, когда очутится один в канале, вдали от всех, кто мог видеть, его.
Пурпурный цветок горел над его головой. Старец шел медленной, осторожной поступью, чтобы не уронить и не угасить цветочное пламя. Спутники следовали за ним также с поднятыми кверху жезлами. Длинная вереница золотых колосьев с колеблющимися в лучах полуденного солнца — звездами-васильками извивалась по рощам и лесам. Наконец, безмолвное шествие вышло за пределы возделанного пояса Раля. Перед ними расстилалась пустыня. Эрколэ обернулся и увидел лишь купола ступенчатых пирамид над сплошной стеной мраморно-серых стволов и золотисто-багряных древесных крон. Дорога пересекала великую пустыню. Желтый песок хрустел под ногами. Солнце зажигало искры на поверхности застывшего песчаного моря. Ни одного ростка не видно было в этом мире бесплодия.
Вдруг они очутились перед ущельем. Пустыня разверзала перед ними, бездонный зев свой — пропасть с отвесными стенами. Из глубины ее торчали словно исполинские зубы: скалы, колонны, пилоны, конуса, ступенчатые пирамиды, хаотически нагроможденные порталы — все произведения не рук человеческих, но причудливой дикой природы. Исполинские известняки, титанические горные формации, обтесанные исчезнувшими океанами, отполированные быстрыми потоками.