Канал
Фантазия Эрколэ Сабенэ опять заработала. Это добровольное, расставание с жизнью произвело на него неизгладимое впечатление; хотя он по прежнему не мог смотреть на неге иначе, как на самоубийство.
Когда его товарищи обсуждали разницу культур двух известных им теперь планет и находили, что Марс опередил Землю, он с ними не соглашался. Правда, регламентация отношений между обоими полами обуздывала эротический инстинкт и обеспечивала здоровье и совершенствование расы; хищническая борьба за существование была укрощена; возможность перенаселения, предотвращена; яростный эгоизм вырван с корнем, ибо разрушено было наваждение, заставлявшее гнаться за мнимыми ценностями и нечего стало присваивать; пьянство и прочие виды одурманивания были выведены; религиозное чувство вылилось в простые, примитивные формы, более естественные, чем запутанные измышления земных умов. И, тем не менее, Эрколэ Сабенэ казалось что вся эта идиллическая простота обесцвечивает жизнь на Рале, делает её какой-то скудною, жалкою. Земное существование питалось куда более богатыми — пусть фантастическими — источниками; оно было хаотично, ярко, красочно, — богато! Культура на Марсе вернулась к примитивному монастырскому быту, где главную роль играли растения, Роскошное разнообразие животного мира было, истреблено, наслаждения ограничены, жизненные инстинкты урезаны, радости сокращены, Жизнь утратила всю прелесть ожидания, напряжения, любопытства, стремления к неизведанному.
Аванти утверждал, что мерилом истинной ценности культуры является отношение к смерти: чем раса выше тем слабее в ней страх смерти; добровольный уход марсиан от жизни являлся, по его мнению лучшим доказательством обоснованности и целесообразности миросозерцания. Но Эрколэ упрямо не соглашался с тем, что возведенное в систему самоубийство свидетельствует о безбоязненном отношении к смерти. По его мнению, это, напротив, свидетельствовало о трусливом отвращении к смерти, мешавшем людям взглянуть в глаза смерти естественной.
Марсиане ненавидели болезнь и всякие изъяны. Беспощадно истребляли все хилое, неудачное, порочное. Они не понимали, что страдание — наиболее облагораживающая сила, что природные несовершенства, вольные и невольные неудачи и ошибки лучше, чем невозмутимое счастье, способствуют внутреннему росту и развитию души, что истинная свобода в покорно-радостном подчинении своей воли законам всебытия. Марсиане не знали возвышенного учения об испытании. И смерть, тление внушали им только отвращение.
Но что было на земле прекраснее и чище скорби у смертного одра, оплакивания порвавшихся духовных и сердечных уз? Что больше сближает нас с всебытием, как не охладевающая в наших руках рука умирающего? И можно ли найти лучшее выражение присущего человеку благоговейного смирения перед законами всебытия, нежели овеянные глубокою скорбью и ненарушимым покоем кладбища — земные хранилища наших воспоминаний?
Марсианам было чуждо подобное благоговейное чувство. Эти утонченные сверхэстеты и усовершенствователи природы не выносили вида трупов. Поэтому они и смастерили себе топорную систему, избавлявшую их от всякой возни, со смертью и ее жутью. Им нестерпим был вид смертного одра, трупный запах, всякое напоминание а скелете, который все мы носим под своей внешней оболочкой. Они старались увильнуть от мыслей о разложении и от картин смерти. Они вбили себе в голову, что отплывают на острова блаженных или возносятся на небо в огненной колеснице, вместо того, чтобы, подобно обитателям Земли, научиться бесстрашно смотреть смерти в глаза, взять как Гамлет, в руки чей-нибудь пустой череп и сознаться, что раб и господин равны перед смертью.
Вместе с тем Эрколэ Сабенэ не мог отделаться от любопытства, возбужденного в нем каналом Смерти.
Никто и никогда еще не возвращался из плавания по этому потоку. Никто не сделал дерзкой попытки исследовать его русло. Стремление к новым открытиям, на своей планете, по видимому, совсем угасло в марсианах. Они всецело ушли в культуру своих растений и в заботы об улучшении расы. Но они не знали ни искусства, как формы выражения человеческих идеалов, ни радостей мореплавателей, ни инстинкта исследователей, ни той жажды знания, которая, гонит земные поколения за поколениями-в опасные моря, к ледяным полюсам или на недосягаемые выси гор.
Марсиане в конце концов сами превратились в род растительных организмов, которые боятся границы вечных, снегов, холодных пустынь, чреватых опасностями океанов. Все это стало для них царством смерти, леденящей неизвестности. Превращавшиеся в прах руины древности опоясали пустынями их населенные оазисы. И они даже не имели карты планеты, — на которой жили, так как не выходили за пределы своих плодоносных рощ и садов..