— Мне безразлично. Предполагайте, что хотите. Но собственно говоря: неужели я кажусь вам рулевым ладьи Смерти? Разве я похож на старого, мрачного перевозчика, бьющего строптивых своим веслом и насильно везущего воющих мертвецов в Тартар, в ад?

— Нет, вы-то живой… Живей всех, кого я встречал на земле. Вы вдыхаете жизнь во всех нас. Но мы-то, остальные, разве не мертвецы, в самом деле? Меня выловили вы из окопа, полного ядовитых газов. Разве я не сожжен весь внутри? А прочие, подстрелившие друг друга в воздухе или пустившие друг друга ко дну, разве они все не привидения, замурованные в одной гробнице? Куда девалась кровь из их жил? Разве они не перестали ненавидеть и любить, испытывать влечения, являющиеся основой жизни и ее единственными доказательствами? Разве они не умерли, как и те соки земные, которые больше не струятся в них? Разве нити их жизни не перерезаны вместе с узами, которые привязывали их к одному единственному, знакомому им берегу жизни? Может ли жить растение без почвы? Может ли существовать человек где-либо, кроме той планеты, из элементов которой создан?

— Да, мой друг, мы уже наполняемся жизненной силой того нового мира, куда стремимся.

— Стало быть, мы мертвецы, сбросившие земную жизнь, как изношенную оболочку, но еще не нашедшие для своих оголенных душ облачения новой жизни!

— Утешьтесь: найдем!

Эрколэ Сабенэ вдруг пронизало словно ледяным холодом. И он медленно продолжал разматывать клубок своих туманных мыслей:

— Да, мы — тени, втиснутые в этот фантастический шар, ввергнутые в извечный мрак. Мы — мнимоумершие. Мы больше не дышим. Не чувствуем в своих жилах течения крови жизни и не почувствуем, пока не обретем новой родины, новой атмосферы для наших легких, новой почвы для ног, нового времени для исчисления нашей жизни.

— Верно, — сказал Аванти. — Мы находимся в переходном состоянии. Мы больше не исчисляем времени по-земному. Мы соорудили себе марсовские часы, которые еще не годятся для употребления. Мы в первый раз очутились во власти безвременной вечности. Мы вкушаем четвертое измерение. Наслаждаемся хмелем экстаза, о котором имели на земле лишь смутные отрывочные предчувствия. И вы хоть на мгновение ощутили, что время — понятие земное, своего рода воображение, планетарная галлюцинация. Мы привыкли отсчитывать утро и вечер, и сутки, и середину лета, и новый год, разделять наше существование жалкими перегородками из солнечных годов, не задумываясь о том, что время — субъективное заблуждение, вечная растяжимость, позволяющая целую жизнь сжать в одно мгновение или растянуть миг до бесконечности. Мы могли и влачить время в бесконечной адской скуке и наполнить секунду ощущением вечности. Мы воображали, что живем в мире с единым временем, что существует нормальное измерение времени, что во всей вселенной одинаковый темп, один общий пульс. А в действительности ничто во вселенной не происходит одновременно. Нам нужно было только открыть окно в это ночное небо, чтобы звезды сказали нам, что время — лишь тикающий в нашем собственном сердце часовой механизм. И все небесные механизмы — планеты и звезды — идут по-разному, и никакой земной император Карл V не может заставить их идти одинаково. Всякое время вне нас самих — лишь волны света, бегущие к нам из неизмеримых далей; мы измеряем головокружительные понятия — световые годы — меркою нашего солнечного годика и даже мысли нашей даем год, чтобы долететь до звезд!

Эрколэ Сабенэ взялся з, а голову и безнадежно произнес:

— Нет, мне лучше махнуть рукой на все это. С ума сойдешь при мысли о том, что такое время.