…Когда поздней ночью раздался храп Хоукса, Илюхин, извиваясь, подполз к Кравченко.
Вот он тыкается лицом в солдатский ремень приятеля, стараясь зацепиться своим кляпом за пряжку ремня. Но это не удаётся. Проходит пять, десять, двадцать минут. Наконец, мохры кляпа за что-то зацепились, и саратовец вытаскивает его изо рта. Делает глубокий вздох. Быстро находит губами связанные руки Кравченко и принимается развязывать их, дёргая зубами извилины верёвки, завязанной морским узлом. Проходит полчаса, прежде чем ослабевает узел. Но лишь только ослабел — через минуту руки Кравченко свободны. Вдруг по трапу шаги. Кравченко поворачивается лицом к стене, закрывает собой развязанные руки. Входит матрос. Бросает мимолётный взгляд на бойцов — это не его добыча, — и ничего подозрительного не замечает. Уходит. Кравченко быстро освобождает от верёвок свои ноги, развязывает верёвки на руках Илюхина. Напряжённо вслушиваются. Хоукс храпит. Украинец берёт со стола большой и тяжёлый кувшин и… ставит его обратно. Крадётся к Хоуксу, поднимает кулак. Х-р-рясь! Кувшином можно череп разбить, а кулаком только оглушить, к тому же наверняка.
Кравченко быстро ощупывает американца, находит револьвер, перекладывает в свой карман. Опять шаги.
— К двери! — громко шепчет Илюхин.
— Годдэм! — распахивает дверь Хенриксен и… в тот же миг летит с ног.
Его немедленно связывают.
Кравченко лезет в шкафчик, достаёт галеты и ветчину. Они жадно пьют воду и закусывают.
— Светает, Мыкола.
— Давай торопиться, Гриша. Пойдём на палубу, свяжем ещё тех матросов.
Илюхин берёт у связанного Хенриксена из заднего кармана браунинг, и бойцы выходят из каюты.