Публика возмущена:
— Честные, набожные монахи! Священнослужители Господни! Какая гнусность!..
И уже когда мы собираемся уходить то, заподозрив решительно всех на свете, Роза, в остервенении, повторяет:
— Уж если я это говорю, я… Значит это он.
На обратном пути, я на минутку останавливаюсь у седельной, где Жозеф чистит сбрую… Над полкой, где симметрически расставлены бутылочки с лаком и коробки ваксы, выглядывает из сосновой рамки портрет Дрюмона. Без сомнения, чтобы придать ему больше величественности, Жозеф украсил его лавровым венком. Напротив, портрет папы, почти совсем закрытый попоной, повешенной на гвозде. Антисемитские брошюры, патриотические песенки навалены в кучу, в углу. Я говорю Жозефу так просто из любопытства.
— Слыхали, Жозеф, что маленькую Клару нашли в лесу убитой и изнасилованной!
В ту же минуту Жозеф делает изумленный жест… Полно, разве он изумлен?.. И несмотря на быстроту этого жеста, мне кажется, что при имени маленькой Клары, у него по телу пробежала дрожь… Однако, он моментально оправился.
— Да, — говорит он спокойным голосом… — Слыхал… болтали сегодня на деревне…
Снова он равнодушен и спокоен. Методически вытирает сбрую большой черной суконкой. Я смотрю на обнаженную мускулатуру его рук, на мощную гибкость мышц… белизну сверкающей колеи. Я не вижу его глаз, под опущенными веками, упорно устремленными на работу. Но мне виден его рот… его огромный рот… его исполинская челюсть жестокого чувственного зверя… И я чувствую точно легкий укол в сердце… Снова спрашиваю его:
— Известно, кто это сделал?