Она также быстро погасла, как и вспыхнула. Стыдясь своего омерзительного крика, я выпустил руку Клары, и весь гнев, вызванный нервным возбуждением, внезапно сменился страшной слабостью.
— Вот! Видишь, — сказала Клара, не желавшая воспользоваться моей жалкой слабостью и своим слишком легким триумфом, — у тебя нет даже смелости, которая так хороша. Бедное дитя!
И, как-будто между нами ничего не произошло, она страстным взглядом продолжала рассматривать ужасную драму колокола.
Во время этой короткой сцены мужчины отдыхали. Они, казалось, были истощены.
Худые, задыхавшиеся, с выступающими под кожей рёбрами, с костлявыми бедрами, они совсем не походили па людей. Пот, как из сточной трубы, градом лился на их усы, а их бока вздымались, как у затравленных собаками зверей.
Но вдруг появился надзиратель с хлыстом в руке. Он разразился гневной бранью и со всего размаха ударил хлыстом по костлявым спинам обоих мужчин, которые снова с проклятиями принялись за свое дело.
Испугавшись свиста хлыста, павлины закричали, захлопали крыльями.
Среди них произошла как бы паника бегства, беспорядочная толкотня, паническое отступление.
Потом, понемногу успокаиваясь, они возвращались по одному, парами, толпами. Заняли снова свое место в Цветочной арке, еще больше выставляя великолепие своих грудей и пожирая сцену смерти еще более свирепыми глазами.
Красные, желтые, голубые, зеленые фазаны продолжали летать над белым цирком, сверкая шелком, легкими и меняющимися красками на ярком фоне неба.