Ее болтовня, ее голос раздражали меня. Уже несколько минут я более не видел ее красоты.
Ее глаза, ее губы, ее затылок, ее тяжелые золотистые волосы, и даже страстность ее желаний, и даже порочность ее греха, — все в ней теперь казалось мне отвратительным.
И от ее полуоткрытого корсажа, от розовой наготы груди, от которой я столько раз упивался опьянением чарующих запахов, исходил запах гниющего тела, маленького кусочка гниющего тела, каким была и ее душа. Несколько раз я пробовал прервать ее каким-нибудь грубым оскорблением, закрыть ей рот своими руками, разорвать ей затылок. Я чувствовал, как во мне поднимается к этой женщине такая дикая ненависть, что, грубо схватив ее за руку, я крикнул, как сумасшедший:
— Замолчите! Ах! Замолчите! Никогда, никогда больше не разговаривайте со мною! Я хочу вас убить, демон! Я должен буду убить вас, а потом брошу вас на свалку, падаль!
Несмотря на все возбуждение, я испугался собственных слов. Но чтобы не брать их назад, я, сжимая ее руку в своих руках, повторял:
— Падаль! Падаль! Стерва!
Клара ничуть не отодвинулась, даже не моргнула глазом. Она выставила горло, открыла грудь.
Ее лицо озарилось неизвестной и сияющей радостью. Просто, медленно, с бесконечной нежностью, она сказала:
— Хорошо! Убей меня, милый. Я хотела бы, чтобы ты убил меня!
Это была вспышка возмущения в долгой и печальной пассивности моего подчинения.