Клара взяла «прелесть»-на вилы из рук боя, следовавшего за нами с «прелестью»-корзиной, и вонзила ее в корыта.
— Таскай и ты!.. Таскай, мой дорогой!..
Мне казалось, что сердце у меня вот-вот разорвется от ужасного запаха солонины, наполнявшего эти лавочки, от этих развороченных тазов, ото всей этой толпы, набросившейся на падаль, как будто это были цветы.
— Клара, милая Клара!.. — взмолился я. — Уйдем отсюда, прошу нас!
— О, как вы бледны!.. А почему?.. Разве это не очень занятно?..
— Клара!.. милая Клара!.. — настаивал я. — Уйдем отсюда, умоляю нас!.. Я не могу дольше выносить этот запах!
— Но все это не дурно пахнет, моя прелесть… Это — запах смерти, и только!
Она не чувствовала себя неловко. Ни одна гримаска отвращения не появилась на ее белой коже, такой же свежей, как вишневый цвет. По страсти, затуманившей ее глаза, по вздрагиванию ее ноздрей можно было сказать, что она испытывает любовное наслаждение… Она вдыхала гниль с удовольствием, как какое-нибудь благоухание.
— О! прекрасный… прекрасный кусок!..
С грациозными движениями она наполняла корзинку отвратительными остатками.