Как-то, несколькими днями позже, Кэтлин Калверт на закате солнца приехала в Тару. Приехала она, сидя верхом в дамском седле на муле – такой жалкой, хромоногой, вислоухой твари Скарлетт отродясь еще не видала, – да и сама Кэтлин – в платье из вылинявшей полосатой бумажной ткани, которая раньше шла только на одежду для слуг, в шляпе, завязанной под подбородком обрывком шпагата, – являла почти столь же жалкое зрелище. Она подъехала к дому, но не спешилась, и Скарлетт с Мелани, стоявшие на крыльце, любуясь закатом, спустились по ступенькам ей навстречу. Кэтлин была так же бледна, как и Кэйд в тот день, когда Скарлетт заезжала их проведать, – бледное, суровое лицо ее казалось застывшим, как фарфоровая маска, словно она дала обет молчания и боялась хоть единым словом его нарушить. Но сидела она на своем муле очень прямо и голову держала высоко.
Скарлетт внезапно вспомнился прием у Уилксов и как они с Кэтлин перешептывались по поводу Ретта Батлера. Как свежа и хороша была в тот день Кэтлин в пене голубого органди с душистыми розами у пояса, в маленьких черных бархатных туфельках, зашнурованных крест-накрест вокруг стройных лодыжек. Ничто не напоминало прежде грациозной девочки в этой застывшей фигуре, каменно восседавшей на муле.
– Нет, заходить я не буду, спасибо, – сказала она. – Я заехала только сообщить вам, что выхожу замуж.
– Как?
– За кого же?
– Кэти, какая великолепная новость!
– Когда же свадьба?
– Завтра, – сказала Кэтлин, и что-то в ее голосе смело радостные улыбки с их лиц. – Я приехала сообщить вам, что венчаюсь завтра в Джонсборо.., и никого из вас не приглашаю на свадьбу.
Они проглотили это сообщение молча, озадаченно глядя на Кэтлин. Наконец Мелани заговорила:
– Это кто-нибудь, кого мы знаем, моя дорогая?