То, что я отдаю этому духовному созданию,[206]… этому духовному созданию… — Монтень имеет в виду свои «Опыты». я отдаю бескорыстно и безвозвратно, как отдают что-либо своим детям; та малость добра, которую я вложил в него, больше не принадлежит мне; оно может знать много вещей, которых я больше не знаю, и воспринять от меня то, чего я не сохранил, и что я, в случае надобности, должен буду, как совершенно постороннее лицо, заимствовать у него. Если я мудрее его, то оно богаче, чем я.
Немного найдется таких приверженцев к поэзии людей, которые не сочли бы для себя большим счастьем быть отцами «Энеиды», чем самого красивого юноши в Риме, и которые не примирились бы легче с утратой последнего, чем с утратой «Энеиды». Ибо, по словам Аристотеля,[207]… по словам Аристотеля… — Пикомахова этика, IX, 7. из всех творцов именно поэты больше всего влюблены в свои творения. Трудно поверить, чтобы Эпаминонд,[208]Эпаминонд — см. прим. 6, т. I, гл. II. хвалившийся, что он оставляет после себя всего лишь двух дочерей, но таких, которые в будущем окружат почетом имя их отца (этими дочерьми были две славные его победы над спартанцами), согласился обменять их на самых красивых девушек во всей Греции; и так же трудно представить себе, чтобы Александр Македонский или Цезарь согласились когда-нибудь отказаться от величия своих славных военных подвигов ради того, чтобы иметь детей и наследников, сколь бы совершенными и замечательными они ни были. Я сильно сомневаюсь также, чтобы Фидий[209]Фидий — знаменитый древнегреческий скульптор V в. до н. э. или какой-нибудь другой выдающийся ваятель был более озабочен благополучием и долголетием своих детей, чем сохранностью какого-нибудь замечательного своего произведения, художественного совершенства которого он добился в результате длительного изучения и неустанных трудов. Даже если вспомнить о тех порочных и неистовых страстях, которые вспыхивают иногда у отцов к своим дочерям или же у матерей к сыновьям, то и такие страсти загораются иной раз по отношению к духовным созданиям; примером может служить то, что рассказывают о Пигмалионе,[210]Пигмалион — в античной мифологии художник или, по другой версии, царь Кипра. Согласно мифу, Пигмалион загорелся страстью к созданной им прекрасной статуе, которая превратилась в женщину и стала его женой. который, создав статую женщины поразительной красоты, столь страстно влюбился в свое творение, что, снисходя к его безумию, боги оживили ее для него:
Tentatum mollescit ebur, positoque rigore
Subsedit digitis.
{Слоновая кость, к которой он прикасается, размягчается, утрачивает свою твердость и подается под пальцами[211]Cлоновая кость… подается под пальцами… — Овидий. Метаморфозы, X, 283. (лат.).}
Глава IX
О ПАРФЯНСКОМ ВООРУЖЕНИИ
Дурным обыкновением дворянства нашего времени, свидетельствующим об его изнеженности, является то, что оно облачается в доспехи лишь в момент крайней необходимости и снимает их тотчас же, как только появляются малейшие признаки того, что опасность миновала. Это ведет ко всякого рода непорядкам, ибо в результате того, что все бросаются к своему оружию лишь в момент боя, получается, что одни только еще облачаются в броню, когда их соратники уже разбиты. Наши отцы предоставляли оруженосцам нести только их шлем, копье и рукавицы, сохраняя на себе все остальное снаряжение до окончания военных действий. В наших войсках в настоящее время царит сильнейшая путаница из-за скопления боевого снаряжения и слуг, которые не могут отдаляться от своих господ, имея на руках их вооружение.
Тит Ливии писал про наших предков: «Intolerantissima laboris corpora vix arma humeris gerebant» {Совершенно неспособные переносить физическую усталость, они с трудом влачили на себе доспехи[212]… они с трудом влачили на себе доспехи. — Тит Ливий, X, 28. (лат.).}.
Многие народы в старину шли в бой — а некоторые идут еще и сейчас совсем без оборонительного оружия или очень легко прикрытыми.
Tegmina gueis capitum raptus de subere cortex.