Она закрыла глаза, склонилась, прижалась к нему, подставляя щеки, и, когда он коснулся их губами, шепнула ему на ухо:
— Люблю тебя.
Сжимая ее руки и не выпуская из своих, Оливье взглянул на нее.
— Какое у нас печальное личико! — сказал он. Она почувствовала, что силы оставляют ее.
— Да, и немножко бледненькое, но это ничего, — продолжал он.
— Ах, дорогой Друг, дорогой друг! — лепетала она, желая поблагодарить его и не находя других слов.
Он повернулся, ища глазами исчезнувшую Аннету, и неожидание промолвил:
— А странно видеть вашу дочь в трауре!
— Почему? — спросила графиня.
— Как почему? — воскликнул он с небывалым воодушевлением. — Да ведь это ваш портрет, который я написал, это мой портрет! Это вы, какою я встретил вас когда-то у герцогини! Помните, как вы прошли к двери под моим взглядом, точно фрегат под пушками форта? Черт побери! Когда теперь я увидел на станции эту малютку, — она стояла на перроне в глубоком трауре, в солнечном ореоле волос, — сердце у меня запрыгало. Я думал, что вот-вот заплачу. Я так хорошо знал вас, изучил вас лучше, чем кто-либо другой, я любил вас больше, чем кто-либо другой, я изобразил вас на полотне, и вот теперь я чуть не сошел с ума Я был уверен, что вы для того и послали на станцию ее одну, чтобы поразить меня. Боже, боже, как я был потрясен! Говорю вам: я чуть не сошел с ума!