– Да ровно ничего, мама. Просто я хочу повеселиться с друзьями, это естественно в мои годы.
У нее не нашлось в ответ ни слова; когда же она осталась одна в экипаже, ее начали осаждать странные мысли. Она не узнавала больше своего Пуле, своего прежнего маленького Пуле. Она впервые поняла, что он уже взрослый, что он уже не принадлежит ей, что он хочет жить своей жизнью, не думая о стариках. Ей казалось, что он переменился за какой-нибудь один день. Как, неужели этот сильный бородатый мужчина, утверждающий свою волю, – ее сын, слабый, маленький мальчик, заставлявший ее когда-то пересаживать салат?
И в течение трех месяцев Поль лишь изредка навещал родных, вечно томясь явным желанием поскорее уехать, стараясь каждый вечер выгадать лишний час. Жанну это пугало, но барон беспрестанно утешал ее, повторяя:
– Оставь его, ведь ему всего двадцать лет.
Но однажды утром какой-то старик, довольно плохо одетый, обратился к ней с сильным немецким акцентом:
– Виконтесса!
И после бесконечных церемонных поклонов он вынул из кармана засаленный бумажник, объявив:
– У меня тля фас пумажка.
Он протянул ей развернутый клочок грязной бумаги. Она ее прочитала, перечла, взглянула на еврея, перечитала снова и спросила:
– Что же это такое?