— Больше нет?.. С отцом бежали? Чуяли? А-га…
Утолив свою жажду мести и устав от побоища, он свалился на стул и, глубоко дыша, пронизывая мать ненавистным взглядом, кусая усы вместе с губами, процедил:
— Выкладывай на стол посуду.
Мать торопливо дрожащими руками начала ставить ее на стол. Он разделил посуду на две части и сказал:
— Твой сын, Илья, говорит: «Твое — мое», а я говорю: «Это — твое, а это… Забирай, казаки! Живо! А твое — вот»… — и сгреб на пол оставшуюся посуду, с звоном и дребезжанием разлетевшуюся на осколки. — Я твоего Илью хорошо знаю. Он был начальником в дружине.
— Каким там начальником… — со слезами попыталась возражать мать.
— Пулеметным! пулеметы таскал, людей обучал, револьверы вязанками носил…
— Да ведь прошлой весной вы не громили нас, а теперь что на вас поехало? Ох, господи… Что я его привяжу или он послушается?..
— Обыск! — скомандовал он казакам; поднялся и пошел по комнатам. Казак нес за ним лампу.
Забрал деньги. Нашел, что Илья мало награбил. Мать едва не проговорилась, что сама ему отдала все, что у нее было, без счету. Да ведь Рыжик не поверил бы.