Освобождение тюрьмы.
Игра вокруг головы Ильи Кравченко, закованного в кандалы и брошенного в одиночку к смертникам, накалила атмосферу. Частенько заглядывал к нему надзиратель Епишкин, издевался над ним. Заглядывал еще чаще и надзиратель Сидоров, он при носил ему с’естное, это было кстати: казенный паек Кравченко состоял из хлеба и воды.
Через полторы недели загремел сильней обыкновенного засов, гулко раздались по коридору голоса, распахнулась широко дверь камеры — и надзиратель взволнованно крикнул:
— Встать, смирно! — и группа русских и иностранных хорошо одетых офицеров вошла в камеру.
Кравченко в кандалах, в изорванной рубахе продолжал сидеть. Начальник тюрьмы, полный, с усами, впившись в лицо дерзкого каторжника, ударил его кулаком в грудь:
— Сволочь, встать!
Губернатор, тоже полный с бородкой, размахнулся изящным стэком — и перетянул его через плечо.
Вскипел Сатана, видит: комендант военно-полевого суда тут же, английский и французский офицеры — верно, решен вопрос, — вскочил, глаза горят ненавистью:
— Как не стыдно холеную руку подымать на каторжанина! Заставили бы холуев бить!
Губернатор, пораженный его дерзостью, обернулся к пришедшей кампании: