— Да, может быть, — сказала Соланж, — но женщины гораздо менее индивидуальны; им нечего принести.
Однажды ее реплика поразила меня своим тоном. Она говорила о счастье, которое мы испытываем, когда уходим от цивилизованной жизни. Я сказала:
— Но зачем уходить от нее, если мы и так счастливы?
— Затем, что счастье никогда не бывает неподвижно; счастье — это момент покоя среди тревоги.
— Очень правильно, — сказал Вилье, и в его устах эти слова меня удивили.
Тогда Филипп, чтобы понравиться Соланж, вернулся к теме об уходе от культуры:
— Ах, — сказал он, — уйти… как хорошо!
— Это вы говорите? — усмехнулась она. — Но вы последний, который искренне хотел бы сделать это.
Ее слова оскорбили меня за Филиппа.
Соланж любила хлестать мужчин по самолюбию. Стоило Филиппу проявить внимание ко мне, обратиться ко мне с ласковым словом, чтобы она начала третировать его с иронией. Но чаще всего они с Филиппом имели вид жениха и невесты. Каждый день Соланж спускалась вниз в новом свитере яркого цвета, и каждый раз Филипп шептал: «Господи, какой у вас вкус!» К концу нашего пребывания в горах он стал очень близок с ней. Что мне причиняло особенную боль, так это тон, которым они беседовали, очень фамильярный и нежный, и его манера подавать ей пальто, которая была похожа на ласку. Впрочем, она знала, что нравится ему, и пользовалась своей властью. Она была то, что называется «кошечка». Я не могу найти другого слова. Когда она появлялась в вечернем туалете, у меня было впечатление, что электрические искры бегают вдоль ее обнаженной спины. Возвратившись как-то к себе в комнату, я не в силах была удержаться, чтобы не спросить Филиппа, хотя и очень спокойным тоном: