— И к нему на помощь прибыли, конечно, рыцари из всех стран?
— И к нему, конечно, прибыли рыцари всех государств Европы — в помощь, то есть, вернее сказать, для участия в грабеже славянских земель.
— Так же, как теперь! Чорт его знает! Пятьсот лет прошло, а та же волынка.
— Была и будет, пока…
— Пока что? — строго окликнул обер-ефрейтор. — Рядовой Божен Штитный, советую быть сдержанней на язык. Есть граница, которую я не допущу переходить. Одно дело — то, о чем мы говорим и о чем говорит вся Чехия, весь чешский народ, и другое дело — коммунистическая пропаганда; я ничего дурного не хочу сказать о коммунистах и не знаю о них ничего дурного, но у меня другие взгляды, и потакать пропаганде я не буду. В этом вопросе я опять становлюсь обер-ефрейтором.
— Я всегда вас так и титуловал, господин обер-ефрейтор, — ответил, поднимаясь и вытягиваясь, Божен, — но мы здесь не в строю, а в кругу товарищей, где каждый волен высказать свое мнение.
— Товарищ Штепанек прав, — оборвал Ян, поднимаясь тоже. — Мы здесь не мнениями обмениваемся, а слушаем сообщение о Танненберге. И если отвлекать товарища Штепанека каждую минуту, мы никогда не дойдем до Танненберга.
— А мы должны идти к нему форсированным маршем! — воскликнул Любор. — Летом ночи коротки, рассвет близок. А на рассвете нас двинут… в бой.
— И опять завертится та же шарманка, что откручивала и откручивает нам головы. Тогда незачем и вспоминать о Танненберге.
Это уже не Божен сказал. Это совсем с другой стороны прозвучало, не оттуда, где сел на землю, на свое место, Божен. И на этот раз никто не отозвался. Наступило молчание. Штепанек нахмурился, но тоже ничего не ответил.