Среди посевов Захар нашел сотку с пшеницей Егора Платоныча. Как ни старалась вытоптать ее Катерина Коншакова, но отдельные стебли выжили, поднялись и теперь стояли, отягощенные крупными спелыми колосьями.
- Такой сорт вырастили! И для кого! - застонал от боли Захар. - Для фашистской утробы. Теперь от него ни колоска не останется, ни зернышка. - И он пристально посмотрел на мальчика: - По чужим горохам умеешь лазить? По садам, огородам…
- Доводилось, - смущенно признался Федя.
- Все вы, мальчишки, на одну колодку деланы, попортили мне кровушки… А вот теперь, Федюша, святое дело сотворить можешь. Хоть три колоска достань. Сумеешь?
- Смогу, дедушка. Я весь хлеб оборву, - согласился Федя.
Ночью он пробрался к пшенице, и к утру старик с мальчиком принесли в лагерь полную сумку колосьев, вышелушили зерна, провеяли на ветру и ссыпали в мешочек.
- Не рано ли, дед, к посевной готовишься? - спросили его партизаны. - Еще врага с земли не спихнули, а ты о семенах думаешь.
- Самое время. Земля - не фашистская утроба. Будут семушки - будет и хлеб. Теперь доброе зерно без следа не сгинет.
Командир отряда пожурил Захара с Федей, строго-настрого запретил им устраивать подобные вылазки, но пшенице обрадовался и просил беречь ее пуще глаза.
С весны завязались тяжелые бои. Линия фронта все ближе подходила к партизанскому району. Надо было наладить связь с нашими войсками. Пробраться через линию фронта вызвался дед Векшин. С ним увязался и Федя.