- Не догадываешься? Насчет сапожной мастерской решить надо. Она уже с дядей Яковом обо всем договорилась. Пелагея Колечкина Тимку тоже отпускает.
Мальчишки дошли до опытного векшинского участка и сели у изгороди отдохнуть.
- Чего, Коншак, скучный такой, словно петух помятый? - не унимался Петька. - Погода не веселит? А может, перед учителем струхнул? Я видел, он уже Машеньку за тобой присылал: «Дать-подать мне Коншакова».
- Что мне учитель! - дернул плечом Санька и, чувствуя, что сказал совсем не то, что думал, покраснел и отвернулся.
- Ясное дело! Что он нам! - подхватил Петька. - Ни сват, ни брат. Это раньше - чуть что, и пожалуйте под машинку. Усадит на стул, стрижет под нулевку, а сам целое тебе наставление читает: зачем сучок у яблони обломал да зачем прохожему грубо ответил. Пятое-десятое! Жуткое дело! А теперь мы ему люди не подначальные. Сами с усами, мастеровой народ. Пожалуйте, гражданин хороший, подшить, подбить, перетяжечку сделать… Нам это раз-раз! - Петька совсем расхрабрился и полез за кисетом. - Вот подойди он сейчас, а я так и скажу: «Закурите моего. Табачок-самосад, вырви глаз, злой корешок, достань до кишок».
- Кому скажешь? - обернулся Санька.
- Ну ему… Андрею Иванычу.
Но Санька так посмотрел на Петьку, что тот опасливо отодвинулся и вздохнул: нет, с Коншаком сегодня ни о чем нельзя сговориться.
Ему тоже стало скучно. Он не любил, когда вокруг него молчали, ничего не делали, никто никого не задирал и не поддразнивал.
Петька нарвал едких, как нюхательный табак, головок какой-то травы, растер их на ладони и сунул в нос задремавшему Тимке Колечкину.