Впереди была новая жизнь. И что значили перед ней насмешки, злоба всех людей. Ведь эта была совсем новая, никогда не бывшая раньше жизнь и такая важная, потому что она ничего сама не умела, ничего не знала и только кричала беспомощно и слабо…
А он кричал. Что-то не так ему было, как должно бы быть, потому что он кричал все время — жалобно и тихо, как не кричат здоровые дети. И голоден он не был, грудь не брал, отворачивался и пищал.
— Ну, чего кричишь, ну? — ворчала старуха, занашивая его на руках и качая взад и вперед, — чего тебе не хватает-то?
Но он не слушал и кричал, охрипнув от крика, весь красный от натуги.
— Эк орет-то! — не выдержав, заметил как-то Мишка.
Феня услышала это и вдруг засверкала глазами и оскалила зубы, как собака, у которой хотят отнять щенка. И если бы не старуха, они переругались бы.
— Да я ничего, ну ладно, пусть орет! — смущенно бормотал Мишка, — чего взъелась-то…
— Пусть… ор… орет! — говорила Феня, чувствуя, как слезы подступили уже к горлу и не дают дышать, — тебе пусть, а мне… а я…
Она вдруг откинулась на подушки и, закрыв лицо руками, горько зарыдала.
— Чего ты, дура! — прикрикнула на нее мать.