Рек и удалился. Тишина воцарилась, и робкие граждане, трепеща возобновление битв гибельных, идут во множестве в терем стенящей Миловзоры. Не взирая на ее стоны и вопли, не взирая на ее мольбы и коленопреклонения, малодушные облекают ее в одежды брачные и ведут в жертву зверям свирепым.
При узрении приближения ее к шатрам воинским, Буривой с Бориполком осклабили суровые уста свои. Воинство произнесло радостный вопль. Один злополучный ее родитель, обремененный цепями плена, стоял прикованный к дубу высокому.
Миловзора с горьким стенанием пала у ног старца злополучного.
«Княжна Косожская! — вещал Буривой: — Право войны отдает тебя в руки наши; право жребия доставит тебя единому из нас, — он будет твоим повелителем и разрешит оковы твоего родителя».
Он вещал, и великий первосвященник начал приготовлять жребии, моля богов наказать преступника, который дерзнет нарушить права, ими даруемые.
Но мгновенно — при самом стане узрели двух витязей, подъезжающих с двумя оруженосцами. Злато и сребро, украшавшее их доспехи, и златые гривны, висевшие на грудях, открыли в них витязей славных двора Киевского. Наличники шлемов были опущены. Воинство печенегов и кривичей с благоговением открыло им путь к князьям своим, «Приветствуем вас, витязи незнаемые, — вещал Буривой. — Какая вина вашего присутствия?»
«Я Добрыня, — вещал один из них, — и се юный друг мой. Хотим знать вину торжества великого».
Буривой поведал ее.
«Почто жребий?» — вскричал Громобой, — то был он, — и сильная грудь его затрепетала под тяжелым панцирем.
Миловзора обратила на него взор кроткой благодарности.