Добрыня, Рогдай, Папаевич, Бурновей и многие не столь знаменитые, казалось, читали во взорах один другого: «Она моя, хотя бы должно сразиться с целою вселенною!» — тако коварная прелесть эта мгновенно окружила их сетями цветочными. Один мудрый Велесил оставался дик и пасмурен. Казалось, присутствие прелестей гречанки умножало суровость его непобедимую.

Прошло тридесять дней пребывания ее на земле Киевской, и витязи непрестанно становились влюбленнее. Всякий из них мнил преимущественно ей понравиться, но красавица упорствовала объявить имя своего победителя.

«Вы все открыли мне любовь свою, — рекла она в один день кругу витязей, — прежде нежели изберу кого-либо себе повелителем, хощу опытов любви его. Завтра, с появлением зари утренней, сниму я шатры свои белые. Хощу видеть области других княжеств, Киеву сопредельных. Кто из вас будет моим путеводителем?»

«Я хощу быть им!» — разлилось со всех сторон.

Витязи взглянули друг на друга с негодованием, и впервые братская дружба их склонилась к расторжению.

Смертоносная ревность начала точить сердца бесстрашные, и ненависть взаимная обнаружилась. Владимир вздохнул и удалился.

На утрие, едва небо киевское озарилось румянцем, уже не видно было блестящих шатров гостьи вероломной. Ирена, на гордом коне своем, удалялась от Киева. Сонм русских витязей в безмолвии окружал ее.

Осиротел Владимир в пространном дворе своем; грусть жестокая теснила доброе сердце княжеское.

«Таково — вещал он, обратясь к Велесилу (он один только не оставил его), — таково, Велесил, сердце человеческое! Они оставили друга и благодетеля и устремились за бренными красами прелестницы».

Он обнял друга, и слезы скорби появились на глазах мужа кроткого.