Умолк, пал ниц на землю, и мольбы его воскрылялись к престолу вечного.
Восстав от земли, узрел он двоих странников: юношу в броне богатырской, но без оружия и деву красоты отличной. Робость питала взоры пришельцев сих, движения их означали нерешительность; одежды показывали, что нощь целую провели они в странствии трудном и заботливом, под открытым небом.
«Странники! — возопил Мирослав, — се хижина старца отверзта. Не ищите неги и роскоши, — и вы покой обрящете».
Юноша косными шагами приблизился. Юная подруга его едва могла ему следовать, опершись на рамена возлюбленного. Каждый взор ее, к нему обращенный, каждое движение его показывало, что путеводитель ее — есть друг сердца, есть щит ее добродетели, бытия ее, отрада последняя.
«Почтенный житель пустыни безлюдной! — вещал юноша, приближаясь к Мирославу, — я познаю мудрость твою великую. Ты оставил людей с их злодействами. Ты оставил прелесть роскоши житейской и наслаждаешься счастием.
Боже великий! Почто не оставил я чертогов княжеских, злата и сребра, в них блистающего! Тогда я не познал бы бедствий, меня удручающих, и сей юный, прелестный цвет любви моей не томился бы пагубным бездождием!»
Он сказал, склонился на грудь прелестной сопутницы; слеза повисла на седых ресницах Мирослава; он произнес тяжкий вздох и заключил обоих странников в свои объятия.
«Кто ты, юноша благородный? — возопил он, проливая слезы. — Кто ты, дева прелестная?»
Юноша отер слезы свои, еще раз обнял старца и с сердечною доверенностью отвещал ему:
«Я Святослав, сын Владимиров!»