«Родитель мой!» — возопила Зюлима болезненно и обняла его колена.

«Не прикасайся ко мне, отверженная даже пленником! — вещал Батый, отторгая ее от себя. — Не прикасайся ко мне, пока не очищу твоего посрамления».

Он вышел, и все за ним.

Подле шатра царского, под открытым небом, возвышались два костра кедровые. Возженные пламенники вонзены в землю. Исполнители воли мучителя повлекли узников на костры, прикрепили вервиями руки их и ноги к столбам высоким. Пламенники коснулись кострам, и они воздымились; показался огонь и, восходя выше и выше, начал касаться несчастных. Ни один вздох, ни одна болезненная черта не изменяла лиц их!

«Еще время есть, — рек Батый, — спасти себя и друга; одно слово, и счастие окружит тебя своим сиянием!»

Узники хранили молчание; и се болезненный стон и вопль раздался среди народа и воинства. Телохранители раздвинулись, и Батый, обратившись, узрел — кто опишет ужас его и отчаяние? — он узрел Зюлиму, несомую четырьмя рабынями. Кинжал вонзен в грудь ее. Червленая кровь омывала сребристые ее одежды. Уста и глаза были сомкнуты.

«Злополучный я», — возрыдал Батый и в изнеможении сил пал на руки воинов.

Царевну положили у костра Михайлова.

«Ты на месте смерти», — сказала ей тихо Цара, и Зюлима открыла погасшие взоры свои.

«Михаил! — сказала она, простря к нему руку свою, — я отмщаю себе за твою смерть! Да будет душа твоя путеводительницею моей к жилищу бога твоего. В последние минуты жизни моей отрицаюсь веры ордынской. Помолись божеству твоему, да — простит детские мои заблуждения, наградит своим помилованием».