«Се жертва тебе, боже отцов моих! — вещал Михаил и горькая слеза пала на грудь его, — се жертва тебе, мое отечество!»
Жестокое предчувствие объяло тоскою души Михаила и Феодора.
На утро следующего дня ввели обоих друзей в шатер ханский. Великолепие Востока блистало повсюду. Батый окруженный вельможами, в царском венце блистающем, сидел на троне. Подле него Зюлима, бледная, как осенний месяц, трепещущая, как юный мирт от дыхания вихря.
Грозны и поражающи были взоры царевы; гром носился на губах его, и молния блистала в каждом взгляде.
«Недостойный раб! — возгласил он. — Небо уготовало тебе счастие, какого не получат все цари земли! Ты мог быть моим преемником и обладателем Зюлимы, дщери Батыевой, и ты ли отрицаешься?»
«Когда бы угодно было небесам, — ответствовал Михаил с твердостию, — чтобы ты соделался моим пленником, и после долгого томления предложил я тебе княжну от роду Славенского, был ли бы ты вероломным к божеству отцоз твоих и поклонился ли мною исповедуемому?»
«Не требую умствований, — рек хан, — намерение мое твердо, и никакая власть света пременить его несильна. Вот трон мой, вот дщерь моя! Избирай: ложе ли брачное или костер пылающий!»
Феодор быстро взглянул на князя, пожал дружелюбно руку его и вещал хану, указывая на небо:
«Там наше ложе брачное!»
«Да будет так», — вскричал Батый и восстал с ложа.