Простаков подошел к нему по-простаковски, взял за руку и сказал:
— Я — хозяин, это — жена моя, а это — дочери; прошу садиться. — И между тем сам сел спокойно. Но зато госпожа Маремьяна и обе дочери начали рассматривать нового гостя с ног до головы.
Он был одет великолепно и на три сажени простирал благоухание. На руке сиял дорогой перстень. Он сидел, развалившись в креслах, и левою рукою играл цепочкою от часов, а правою держал небольшую трость, которой золотым набалдашником щелкал себе по зубам.
— Это дочери ваши, сказали вы, господин хозяин?
Едва Простаков отворил рот, как Маремьяна Харитоновна подхватила:
— Так, ваше сиятельство; это — старшая, Елизавета, а это — меньшая, Катерина. Той уже минуло девятнадцать лет, а этой нет еще и семнадцати. И они воспитаны в пансионе, в губернском городе, хотя это стоило нам и…
Простаков горел негодованием. Он кинул грозный взор, который поразил ее тем больше, чем реже она видала от него подобные. Князь не заметил сего, ибо он, как ловкий человек, с благосклонным видом рассматривал закрасневшихся дочерей ее.
— А это, сударыня, — сказал князь, обратясь к ней и указывая тростью на бедного Чистякова, который стоял у дальнего окна и, никуда не глядя, считал на руках пальцы, — это, конечно, из ближних соседей?
— Это… — сказала она, заикаясь и взглянувши на мужа.
— Это, — отвечал Простаков сухо, — дальний наш родственник Терентий Пафнутьич Кракалов, дворянин, от тяжбы разорившийся.