— Я очень рад, что имею честь видеть, — сказал князь, обратясь к Чистякову, кивнув головою и шаркнув ногою, не поднимаясь с места.
— Нечему радоваться, ваше сиятельство, — отвечал Чистяков, поклонясь низко, и вышел в свой покой.
Когда отпили чай, князь просил дозволения быть свидетелем дарований дочерей их. Маремьяна с радостию на то согласилась; пошли в зал, но затруднение было, кому играть и кому танцевать с князем. Маремьяна настояла, чтоб дочери ее по очереди оказали оба сии искусства; но Елизавета упорно настояла, что она готова играть, но танцевать отнюдь не может.
— А я хочу непременно, — вскричала Маремьяна с краскою гнева на щеках. — Не делай принуждения, — сказал Простаков довольно сердито, — что делается против воли, то никогда хорошо не бывает. Елизавета играй: пусть танцует Катерина.
Мать замолчала. Елизавета села за фортепиано; князь с нежностию взял за руку Катерину, и танцы начались.
Нельзя было и подумать, чтоб князь Светлозаров, будучи в таких уже летах, когда мужчина невольным образом, без всякого намерения, принимает вид важный; нельзя было подумать, говорю я, чтобы князь мог походить на молодого беспечного человека, упоенного лестною надеждою любви и счастия. Князя можно бы уподобить вечно юному Аполлону, если бы бог сей когда-либо делал прыжки на Олимпе. Но зато Катерина превзошла ожидание матери, которая блестящими от радости взорами сопровождала каждый шаг ее, каждое движение; но Простаков, сидя в углу, морщился и наконец, не стерпев, сказал вполголоса вошедшему уже и стоявшему подле него князю Чистякову:
— Не правда ли, что злой дух вселился между нами?
— Едва ли не он, — отвечал Чистяков со вздохом и пожимая плечами. — Хотя тут и нет бобовой беседки, однако…
— Черт везде равно ставит свои сети, — отвечал Простаков также со вздохом.
Так протекла большая часть вечера, и на часах ударило девять.