В деревне, по обыкновению, вставали очень рано, несмотря даже и на зимнее время, особливо когда по каким-нибудь обстоятельствам день был необычайнее других, что также в деревне очень редко случается. Было самое раннее утро, и все поднялись: дорожная повозка была заложена; стоило только Простакову сесть и ехать. Он бы, конечно, сел и поехал, но замечания, сделанные князем Чистяковым накануне, лежали на сердце его. Да и какой отец не будет таков в подобном случае? Итак, он решился ждать дня, а между тем, взяв за руку Елизавету, которая от него не отходила, вошел в гостиную, где в камине пылал огонь, сел на софу и хотел что-то сказать удивленной девушке; но язык его не мог выразить всего того, что вмещало сердце. Несколько раз отворял он рот, издавал звук и умолкал.
— Что с вами сделалось, любезный батюшка? — спросила больше устрашенная, чем удивленная дочь.
Отец (потирая руки). Что, еще князь Гаврило Симонович не встал?
Дочь. Я видела его в зале.
Отец. Попроси его сюда и сама войди!
Дочь ушла. «Право, — сказал Простаков оправляясь, — я не знаю, как и начать. Если скажу очень ясно, — может быть, открою невинной девушке то, чего еще не открыло ее сердце; а молчаньем ничего не сделаешь».
Князь Чистяков вошел с Елизаветою.
— Здравствуй, друг мой, — сказал старик, — ты не знаешь, в каком я замешательстве. Потрудись поговорить с Елизаветою о продолжении вчерашнего нашего разговора!
Бедная невинность ахнула; все ей вдруг представилось: уже не открыли ль тайны ее с Никандром? уж не хочет ли отец отдать ее за князя Чистякова? Она затрепетала.
— Вы — отец, и должны говорить, что внушит вам отеческое сердце, — сказал сухо Чистяков и хотел выйти, но старик удержал его.