— Выведите его! — весь покраснев, обратился конторщик к конюхам.
— Энто вместо расчета-то! Нет, я еще не пойду, ты мне, наперво, подай мое кровное да тогда уж гони! Слышь, братцы, выводить хотят! — обратился Абрамов к толпе, среди которой царило глубокое молчание.
— Егорка! Подь лучше без греха! — вступился один из конюхов, неохотно придвигаясь к нему.
— Мне мое подай, тогда и сам уйду, а ты не подходи!.. и, ей-богу, не подходи, коли скула цела!
Но не прошло и минуты, как с криком: "Братцы, что ж это, ограбили, да и гонят!" — он вылетел за дверь конторы и, присев на земляную завалину, заплакал, уткнув голову в руки, забыв и о шапке, выпавшей из рук его при борьбе с конюхом и выброшенной далеко от двери в грязь.
Что-то неясное пробежало в толпе, и вслед за тем снова наступила тишина.
— А ты чего ждешь? — спросил конторщик не то усталым, не то взволнованным голосом рассчитанного старика. — Ведь деньги получил?
— Получил, получил, дай тебе бог! Только, говорю, маловато бы, ровно… ну, да уж коли что… так чего говорить… гоняете! А-а-ах! — и сжав счет и деньги в руках, он направился к той двери, откуда был выпровожен Абрамов.
Вызванный вслед за ним, по порядку, высокий, сутуловатый рабочий молча всунул полученный билет за пазуху, пересчитал деньги и, размотав веревку, прикреплявшую к ноге голенище бродня, заложил за него деньги и угрюмо спросил конторщика:
— Все?