— Все!.. — ответил тот, вопросительно посмотрев на него.
— Видать, густо месили, да хлебать нечего! — задумчиво произнес он. — Неуж и все тут? — снова спросил он. — В эфтакой-то препорции обсчитывать нашего брата, на мой мужицкий ум, — грабеж.
— Выражайся полегче, любезный! — предостерег его конторщик, весь покраснев. — В другом месте можешь говорить что угодно, а здесь будь вежлив!
— Слово-то не обух, не бьет! И у березки слезки, текут, когда с нее лыко дерут, — не токма наше дело! Заговоришь, как в три-то скребла огребают! А-а-ах, правда! без пути пустырями по свету бродишь, только к людям не заглядываешь! Дай вам господи чужие крохи есть, не давиться; людской слезой, что соленой водой, не напиться. Экая совесть-то у людей, братцы! — обратился он к толпе. — Почесть, третьей доли не дали того, что доводится, а-а!..
— Выведите его! — обратился к конюхам начинавший выходить из терпения конторщик.
— Доколь же это, братцы, глумиться-то над нами будут?
— Иди, иди, Вавило, нечего! — произнес один из конюхов, беря его под руку.
Толпа заколыхалась, и к решетке выступил Еж.
— Иди, Вавило! — произнес он среди невозмутимого молчания. — А ты, ваше почтение, кликни нам управляющего! — обратился он к конторщику. — Мы с ним поговорить хотим!
— О чем это? — спросил его смутившийся конторщик. — Если что нужно, говорите, я передам.