— Боятся!
— Не натерло еще, выходит?
— У иного и перетерло, да, вишь, трахтуют, кабы волдырь не сплыл: уж больно садко!
— Не раскачались, — погоди!
— Не-е-ет, Данилушка! Видал, чего былиночка-то боится? Не дождя, не грозы, не холодной росы, а острой косы!
— Фрол Иваныч! — вступился грубый голос, заглушивший собой и говор и смех. — А ты слыхал ли, косы-то бояться, и былью б не расти! Да вот растет же?
— Слыхал я это, Панфилушка, а вот ты-то слыхал ли: зернышко-то на мякине держится, да через мякину и кормится, а все как нардеет, так мякину же к земле клонит, а не мякина его… отгани-ко вот…
— И прибауток же… ах ты, братец мой… и где это он наковырял их!
— Наковыряешь… как шестьдесят-то семь годков богу и великому государю отслужишь. Много я видывал, други! Видывал, как и зерно мякину гнуло, а колоски с корешком вырывало! Не видал одного только, да и не увижу, чтоб мякина зерно пригнула. И все, други, скажу: ровно прежний-то народ покрепче был, а нонешний что-то жидковат!
— На худой пашне, дядя, и хлеб неиздашен*,— заметил кто-то из окружающих.