— Окажи нам защиту, милостивец; за тем и пришли к тебе! — в голос заговорили они, сопровождая слова поклонами.
— В чем защиту, от кого? Вы какой волости? — спросил он.
— Белоярской, и села-то Белоярского! Мир нас выбрал ходательствовать пред тобой! — начал низенький, коренастый старик с нависшими на глаза бровями, из-под которых искрились черные проницательные глаза. — Обидит нас, батюшка, голова наш, Семен Алпатыч, с зятеньком своим, Антон Прокофьичем! Силы нет владать с ними, заступись! — И старик низко поклонился ему.
— Чем же обидят, ну?
— Много делов-то за ними, о-ох! Коли все-то посказать, и до вечера время не хватит… Мы, то есть, из села-то крадучись ушли: опаска брала, чтоб не проведал голова-то, что к тебе идем, да не запер бы нас в волость…
— Разве случалось, что он запирал в волость, кто шел на него жаловаться… а?
— Всячины у нас деется, батюшка! И не на такие дела востер Семен Алпатыч, — продолжал старик. — Запереть-то в волость не мудрое дело! Судись там с ним из-под замка-то.
— Осмелюсь доложить, ваше высокородие, я не раз слышал, что у них в волости действительно случаются продолжительные аресты без суда и следствия, — почтительно заметил Петр Никитич, прервав старика, с удивлением посмотревшего на неожиданного заступника.
— Не верится что-то. Я знаю, голова у них степенный и рассудительный мужик.
— Это точно, ваше высокородие, он очень рассудительный человек, — с улыбкой, откашлявшись в руку, продолжал Петр Никитич, — но я слышал недавно, что он сельского старосту деревни Черемши, превысив власть, продержал две недели под арестом и до того застращал его, что он будто бы представил в подать фальшивый кредитный билет, утаив настоящие деньги у себя, что тот и заикнуться не смеет теперь о жалобе на него.