— Допьяна пили?
— Пошатывало, не потаимся! Голова-то на угощение не поскупился, все были довольны.
— Еще бы довольны не были! Вы за ведро-то душу продадите знаю!
— Полно, милостивец! — тоскливо глядя на него, ответил старик.
— Сами же, верно, спьяна отдали луг на четыре года, — разгорячась, говорил Иван Степанович, обратившись к Петру Никитичу, — а теперь спохватились и пошли с жалобой. Знаю я, как все вас обижают да обирают! Не остаетесь и вы в долгу, гуси-то лапчатые!
— На лето, родной, мы отдали луг ему, на лето! Коли нам веры не даешь, богу поверь! — ответил старик.
— В этом и вся ваша жалоба?
— О-о-ох! Много делов-то, мно-ого! Вдову, теперича, жену покойного Мирона Силича, детную сироту, обобрали дочиста…
— Кто?
— Все тот же Антон Прокофьич с головой, Семеном Алпатычем. Покойник-то, вишь, должен был Антону-то. Сколько должен-то был, бог их знает. Темное дело-то. Акулина, вдова-то, говорила на миру, что и двадцати рублев не будет, а Антон-то сказывает, что и от сотни хвостики останутся. Да теперича и отобрали, с головой-то, у нее лошадь, корову да нетель годовалую, да еще грозят жаловаться. Разорили бабу-то в корень…