— Забава-то, на мой бы ум, не скучная, Харитон Игнатьевич… — с иронией ответил Петр Никитич. — Помогать мне лопатами деньги загребать…
— А-а-ах, окрести тебя воротом! — произнес Харитон Игнатьевич, и живот его заколыхался от тихого, беззвучного смеха. Спустив синий поясок на рубахе пониже живота, он с усмешкой продолжал: — Ну, на этакую забаву, по нонешнему времени, охотников много найдется, только клич кликни!
— Найдется-то много, да не всякий к моей-то мерке подойдет! В компаньоны-то мне, Харитон Игнатьевич, требуется человек с особыми приметами!
— О-ох! Ну, так я, стало быть, не гожусь; у меня и в пачпорте сказано, что особых примет нету, хе-хе-хе… А я уж было и уши развесил. Экое горе-то!
— Не горюй до время, приметы-то эти в пачпорт не вписываются; кто не брезглив, склевывает червячка, не боясь крючка, да не скучает о совести, тот мне и на руку!
— А-а! Ну, по этим-то приметам я, пожалуй, и гожусь!
— И на мой-то глаз мерка-то по росту бы тебе!
— Гожу-у-усь, хе-хе! Одного разве побоюсь, что заботы с деньгами не оберешься, куда их девать, не придумаешь, хе-хе-хе! — смеясь, заключил он.
— Ну, этакая забота всякому была бы по душе; скучать об ней нечего. Деньги — товар емкий, кладовых не требуют, — во всякую щель влезут и вылезут. А ты вот послушай-ко лучше, чего я прочту тебе, да и смекай, — произнес Петр Никитич, доставая из кармана циркуляр.
— Ну, ну, читай, читай! — смеясь, ответил Харитон Игнатьевич, опираясь локтем о стол и, нагнув ладонью шляпку правого уха, приготовился внимательно слушать.