— Проворный же ты, ай-ай! — произнес он, покачав головою, — Неуж в Расее-то у вас все такие?
— Есть и почище, — самодовольно улыбаясь, ответил Петр Никитич. — Есть такие, тузы, что миллионы мимоходом проглатывают и не давятся.
— И сходит с рук?
— Сходит! Мелюзга-то попадается подчас, а кто покрупней, так не бывало еще примера.
— Ну и кра-а-й! — удивленно произнес Харитон Игнатьевич. — Вот бы где пожить, ума-то бы понабраться! А впрочем, нечего скучать, — с раздумьем продолжал он, — теперь и сибирскую-то пашенку так уназмили привозным-то из Расеи добром, что урожай-то со сторицей пошел! Скоро, поди, отборную-то фрухту уж из Сибири в Расею повезут… А все, брат, скажу, хошь бы одним глазком посмотреть, как это у вас там миллионы-то глотают!
-
На другой день, часов в десять утра по узенькой лестнице двухэтажного деревянного здания, стоявшего около базарной площади, в верхнем этаже которого помещалась контора маклера, поднимались Петр Никитич и Харитон Игнатьевич, надевший на себя на этот раз лисью шубу и высокую бобровую шапку, отчего вся наружность его представляла сплошной мех, разнообразный только по цвету и густоте шерсти. Раздевшись в смрадной передней, они вошли в контору. Помолившись на икону, висевшую в переднем углу, Харитон Игнатьевич подошел к маклеру, сидевшему у стола за грудой бумаг и книг и не обратившему даже внимания на вошедших.
— Вексёлек бы мне требовалось, Матвей Степанович, засвидетельствовать; за большое бы это одолжение счел, — обратился к маклеру Харитон Игнатьевич, подавая вексель.
Маклер молча взял из рук его вексель и, внимательно прочитав его, осмотрел к свету.
— Ого-го-о! Пятнадцать тысяч! — с удивлением произнес он, посмотрев на Харитона Игнатьевича. — Ты на что же этакую страсть денег занимаешь? — более мягким и даже радушным голосом спросил он, окинув в то же время своим насупленным взглядом Петра Никитича, стоявшего у порога, в стороне от них.