— Хе-хе-хе! Полноте-с! Где ему до этаких денег дожить; у него, чай, и пятиалтынного-то в кармане нет! — успокоил его Харитон Игнатьевич. — Он ведь подставное лицо, — шепнул он на ухо. — Только вексель-то на его имя, во избежание огласки.
— Подставное-е-е… от кого? — удивленно спросил маклер.
— Отца Пимена знаете? Б-го благочинного…
— Знаю, как не знать!
— Я у него деньги-то занял! Вексель-то он на свое имя боится делать: опасается, чтобы по духовенству не разнеслось, до архиерея бы не дошло… А этот-то гусь кум ему будет. Счеты меж ними какие-то да дела ведутся… Бог их разберет! В большой они приязни живут, Ну, для отвода он и велел сделать вексель-то на его имя.
— А-а, вот что-о! Ну, теперь понятно, — ответил маклер. — Пимен-то богатый человек, знаю.
— Богатый, первеющий по округе.
— Богатый, богатый человек, — подтвердил маклер… Так вот оно что-о… Архиерея боится… ха-ха-ха! Да, строгонек он у них, поблажки не дает! Ну, теперь понятно, а то уж я подумал: откуда у Болдырева такие деньги взялись? Как так вдруг разбогател, что по пятнадцати тысяч под вексель дает… Оно точно, волость богатейшая… но все же… Ну, а Пимен-то и тридцать отсыплет да не почешется, бога-а-ат!
Процедура засвидетельствования векселя и внесения его в маклерскую книгу продолжалась не более часу. Маклер, холодно встретивший Харитона Игнатьевича, теперь не только проводил его до дверей, но даже сам отворил ему дверь и, почтительно пожимая руку его, пригласил его к себе в гости в ближайший праздник. От маклера приятели отправились в казенную палату, и Петр Никитич в присутствии Харитона Игнатьевича, зорко следившего за ним, сдал пакет с рапортом и общественным приговором дежурному чиновнику, под расписку его в разносной книге волости. Когда они вышли из палаты, Харитон Игнатьевич, сняв шапку, набожно перекрестился.
— Надоть бы, Петр Никитич, для почину дела молебен отслужить, — сказал он.