Борис Федорович покраснел и, отвернувшись в сторону, закашлялся и поправил повязку.
— А-а-а! Видишь, сладкие ж гостинцы-то, и перхоть взяла, — с юмором заметил Иван Николаевич.
В толпе послышался смех.
— Доехал… то ись… и мужик же… а-ах ты, братец! — раздались в ней одобрительные отзывы.
— Иван Николаич, ты уж был в науке? — вступился Роман Васильевич, покачивая головой.
— Был, Роман Васильич, был… осветился! — тем же тоном ответил он.
— Что птица за решетчатыми окнами сидел?
— Сидел, Роман Васильич, сидел, да там и правду-то щебетать научился! А корить то этим при обществе нечего, не за воровство сидел, а за правое дело, что свеча пред богом… По-омни, все мы под богом… от тюрьмы да от сумы…
— Не корю я тебя, дру-у-уг, — прервал он, — а грех бы, говорю, других-то совать в энти палаты…
— Кого ж я сую-то, а?