— И общественников и нас…
— О-о-о! А я уж испужался, думал, не Бориса ли Федорыча; так он, Роман Васильнч, и без чужой помощи своим умом до энтих-то палат доживет. Гостинцы-то на еду скусны, да отрыжка-то с них о-о-ой… худая живет! А ест, ест, да и придет час отрыгнуть! А ты бы, Роман Васильич, послушал моего старого ума, лучше б было, коли за общество стоял. С нами тебе жить-то доведется, о-ой, с нами! Скажи-ко ты мне, чем я под иго-то подвожу, а?
— Не ты ль на такцию общество-то подбил, а?
— Я! я! Так энто и есть иго-то… бунт-то?
— Бунт!
— Если я, к примеру, слепому дорогу покажу — и бунтовщик, а? Да где же про это писано?
— В законе!
— Неуж в законе не велено, чтоб мужик по своей цене свое кровное добро продавал, а?
— По своей-то цене? — повторил Роман Васильевич и, задумавшись, почесал в затылке. — Не велено! — утвердительно, наконец, ответил он. — Не велено! — снова повторил он тем же тоном. — Положенье такое: такциям запрет, а кольми того говорит, скопом!
— Ско-опом! энто что ж за слово?