— Надеюсь, что я все-таки не идиотка, — серьезно возразила она.
Йенс Воруп тотчас же почувствовал, что перегнул палку, в нем шевельнулось раскаяние.
— Ты хорошая и здоровая маленькая женщина, Мария, — сказал он и пересел поближе к ней на диван. — Никогда мне не хотелось, чтобы ты была хоть немножко другой, чем ты есть. А вот чтобы обстоятельства немного изменились, я бы ничего не имел против: очень уж тяжко делать все, что в твоих силах, и тем не менее чувствовать себя беспомощным.
— И все-таки тебе не следует противопоставлять себя правительству, слышишь? — Она ласково погладила его по волосам.
Несколько минут лицо Йенса Ворупа оставалось мрачным; он молчал, точно считая, что и так уж много слов потрачено даром. Но, наконец, сказал:
— Я не могу молча мириться с теми притеснениями, которые чинят нашему сословию, тогда как у других сословий развязаны руки. Не могу!
— Не станешь же ты утверждать, что, ну, к примеру, рабочие извлекают пользу из нынешнего положения?
— Рабочих я за сословие не считаю. Они ведь получают свой хлеб от нас. — Йенс Воруп рассердился и снова взялся за работу.
В комнате воцарилось молчание, только позвякивали спицы в руках Марии. Потом она подошла к мужу и положила руку ему на плечо.
— По-моему, лучше продать несколько лошадей, Йенс, чем ежедневно терзаться заботами. Это помогло бы нам выбраться из затруднений, ведь сейчас лошади в цене.