Мария почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног.
— А ты уверен, что это именно компенсация за зерно? И кто же от этого пострадает? — Она хотела положить руку ему на плечо, успокоить его, но он стремительно отпрянул.
— Мы, крестьяне, не вправе разыгрывать из себя благотворителей, нам тоже никто ничего даром не дает, — резко ответил он. — А кроме того, я, а никто иной, добился, чтобы в нашей округе бедняки получали зерно для посева. Об этом ты, наверно, позабыла. Ведь что бы я ни делал — все плохо! — Он горько рассмеялся.
Нет, Мария об этом не забыла.
— Отец и Нильс тоже хвалили тебя за это. Но люди-то ведь хотят есть не только в нашей округе.
— «Отец и Нильс»! Тьфу! — Он внутренне содрогнулся: вечно она его попрекает этими двумя, но сдержался.
— За копенгагенцев я не в ответе, — сухо сказал он, — пусть добывают себе пропитание, где хотят, — они нам, крестьянам, тоже ничего не дают задаром. А если человек упускает подвернувшийся ему случай, то приходит другой и пользуется им, — добавил он уже мягче и дотронулся до ее руки. — Понимаешь ли, Мария, все эти мероприятия — все равно что удобрения: действие их распространяется только на верхние слои! Так или иначе, а народу ничего не достается. И если мы не отхватим миллион, то он окажется в кармане у кого-нибудь другого!
Дрожь пробежала у нее по спине. Неужели он действительно впутался в дела, которые принесут такой неимоверный барыш, или это его вечная манера все преувеличивать? Его планы и выкладки день ото дня становятся все фантастичнее.
— Что бы ты там ни затевал, только не ставь на карту свою совесть, — взмолилась она. — Ее-то уж обратно не выкупишь!
— Можешь не беспокоиться, мать, — отвечал он, — я прекрасно отдаю себе отчет в своих поступках.