— По-моему, лучше оставить ее одну на несколько минут, — тихонько сказал он. — Ведь ее впервые в жизни назвали мамой. — Он отвел глаза и задумчивым, где-то вдали витающим взглядом стал смотреть в окно.
Раскаяние вновь овладело Марией. Даже для этой тихонькой женщины, всей жизнью пожертвовавшей ее отцу и, может быть, единственной, даровавшей ему неомраченное счастье, — даже для нее Мария не сделала ничего. Она закусила зубами носовой платок, чтобы снова не дать воли слезам, прошлась по комнате, подошла к буфету и занялась старой спиртовкой, хотя, зачем она ей понадобилась, Мария и сама не знала. По счастью, отец не смотрел на нее. Он стоял у окна, притворяясь будто что-то разглядывает во дворе. Во всем его облике чувствовалась решительность, — таким Мария его еще никогда не видела, но ей понравилась эта новая черта в старике. Она собралась с силами, подошла и безмолвно положила руку ему на плечо. Старик обернулся к ней и начал болтать о каких-то пустяках. Вдруг он подбежал к кухонной двери и крикнул:
— Вон и Арне едет! Найдется у тебя что-нибудь повкуснее для него, Анн-Мари?
Да, вот он подъезжает к дому, ее старший сын, и улыбается ей еще издалека. Нет, эта улыбка относится к «Тихому уголку», а не к ней, — ее не видно из-за занавески.
— Я выйду на крыльцо и крикну ему, чтобы он остановился, — сказала Мария.
Старик Эббе рассмеялся:
— Ну что же, если ты полагаешь, что ему или лошадке взбредет на ум проехать мимо наших ворот. У Арне преданное сердце, можешь мне поверить. Он часто делает большой крюк, только чтобы навестить нас, стариков.
— Отец, отец! — воскликнула Мария и приложилась лбом к плечу старика. Она опять достала носовой платок и высморкалась. Да, глаза у нее сегодня были что называется «на мокром месте».
В эту минуту дверь распахнулась, и Арне бросился в объятия старика.
— А, и ты вспомнила сюда дорогу? — со своей обычной, резкой прямотой обратился он к матери и тут же, подбежав к кухонной двери, крикнул: — Я голоден, как волк!